Мясо

МЯСО

 

Пролог

 

Когда-то издавна, в том самом счастливом детстве, где за тебя всё решает мать, мне удалось пробудиться ранее всех и убежать из дома. Я натянул забавную рыжеватую цигейковую шубу, в какой, по детскому собственному разумению, я был должен казаться всем окружающим схожим на малеханького мишку; нахлобучил шапку с неловкими резинками; залез в чёрные валенки с темными же резиновыми калошами, и, забыв про рукавицы, выскочил на стршный мороз. Открытием для меня сделалось то, что руки — по непонятным причинам — прилипают к стальной ручке ворота, а когда их отрываешь, то ладошки пылают огнём, не таковым как от печки либо свечи, а иным – колющимся, прохладным… Быть может, обожженный и обиженный, я не стал бы испытывать судьбу, если б не Солнце. Тогда оно пленило меня, и я пошёл к нему, как околдованный.

Облизнув землю первыми лучами, солнце зажгло снежные искры. Эти искры так дивно и неясно сверкали, струились и прыгали, что мне обязательно хотелось подобрать хоть одну из их и, сунув её в кармашек либо за пазуху, немедля принести домой. Я шагнул в сугроб и провалился. Кошмар охватил меня. Прохладные иголки втыкались в руки, лицо — я рыдал, а слёзы теплые в моих очах, вероломно кусали холодом щёки. Я задыхался холодом, не видя ничего не считая белоснежной пыли; дыша ею, я неосознанно терял тепло собственного тела. Тогда я, — ребёнок, — не зная ничего о жизни и погибели, в первый раз сообразил, как просто можно умереть. Меня выручили руки матери, вырвав из прохладного плена сугроба, но я не запамятовал тот прохладный огнь…

 

Опосля закрытия охоты

 

Стою на самой верхушке холмика, передо мной умопомрачительная картина: солнце, разорвав первыми лучами небосвод, зажгло млрд серебряных огней, они слепят и влекут, они поют тихую песню холода, они так интригующе близки и так доступны, они готовы принадлежать для тебя, но взамен они желают ерунду – тепло твоей жизни.

 

Охота

 

Сам для себя я казался крутым героем — у меня всё есть: добрые лыжи, подбитые мехом; хорошее ружье; за спиной ранец, в нем сухой армейский паек, два ножика, спички, термос с чаем, волшебство коврик, фонарь, камера, фотоаппарат, спутниковый телефон, навигатор; на ногах сапоги (с термочулками — верх современных технологий компании «baffin»); на голове шлем-маска; в кармашках: шоколад «Марс», дальномер и вразнобой припас патронов. Одним словом — Бетмен.

 

Экскурс. 1-ая встреча

 

Шел в лог без всякой надежды на фуррор, лицензия «на реву» заканчивалась сейчас, а я со своим электрическим манком так никого и не подманил. С неба сыпал снег – мощный, с дождём. В нарушение всяких правил я насиловал манок: включал в кавардаке то глас самки, то самца и даже подранка, но всё — так, походя, вроде бы утехи ради. Вот крайний поворот, там выход из лога к траншее, где в летнюю пору лоси, изнывая от жары, «купались»; уверено выхожу за раскидистую ель, в высочайшие желтоватые заросли травки и не верю своим очам: роскошный лось с рогами на 6 отростков, не поднимая головы, прёт прямо на меня. Волнения не было. Всё происходящее принимал как закон: есть лицензия — её нужно закрыть, и вот — стогранитный шанс. Присаживаюсь в травку, снимаю предохранитель и начинваю счёт. Хоть какой охотник в моей ситуации, думаю я, будет поступать конкретно так. Нас делит метров 100. Раз — это шаг, шаг — это метр. Слышу лося, как он тяжело ступает, как трещит под его копытом валежник, чувствую его запах. Он — рядом. 87, 90, 99, — счёт закончен: 100. Встаю и понимаю, что считал очень стремительно и больше того — лось меня учуял, развернулся. Зверек уходит, но меж нами метров 40, с такового расстояния я должен попадать. Выстрел. Лось приседает, он ступил в сухой ручей и разом просел, — моя пуля попадает ему прямо в развилку рогов, левую половину роговых веток срывает, как ветром пух с одуванчика. В этот момент я дрогнул, непроизвольно задраю ствол, с гладкого — кладу картечь непростительно выше. Всё…

Прогуливался по следу, сколько дозволял чернотроп, на последующий денек привел на пространство егеря с собаками, но, честно, я знал всё ещё опосля выстрела: он ушёл, мой гранитный шанс, а вкупе с ним и мои 20 тыщ целковых, отданных за лицензию.

 

Экскурс. Злой Карлсон

 

Этого человека я узрел конкретно в этот денек. Было преждевременное утро. В полутьме охотники суетились у собственных «Буранов»: таскали ранцы, лыжи, какие-то пакеты, — грузили всё это в снегоходные сани, для простоты именуемые корытом. А он натягивал на себя грязный маскхалат, когда-то белоснежного цвета, и обширно, но холодно улыбался. Не понимаю почему, но в мозгу у меня сходу появилась ассоциация с мультяшным Карлсоном, но твердые черты лица и некий высокомерный поверхностный взор делали из него Злого Карлсона. Его называли Василичем, в бригаде он был фаворитом, всем давал «дельные» советы, пробовал шутить, но почаще, выпучив глаза, с театральной паузой произносил:

— Ну, ты чё!? Совершенно отмороженный!?

Провинившийся охотник, обычно, хлопал глазками и, несуразно разводя руками, отвечал:

— Неплох, Василич, на данный момент поправим.

На тот момент я уже знал, что в данной бригаде в осеннюю пору был выстрел в человека. Пострадал Юрка — юный юноша, отпрыск егеря. Естественно, была полиция, стрелявший сознался. Оформили злосчастный вариант и со словами: «Слава богу, все живые», — отпустили охотников по домам. Но я там не был и стрелявшего в лицо не знал, а спрашивать было неловко, вот и занялся гадальщицами на тему: «Кто бы это мог быть?»

 

Охота

 

Итак, я стою на лыжах, упакованный, весь «в фарше», и осматриваю округи через камеру, камера кратная (не ужаснее бинокля). Погода так для себя: минус под двадцатку, легкий ветер, позёмка. Через видоискатель вижу непорядок: за рекой, на склоне, в ряду маленьких сосёнок — шевеление. Навожу камеру в режиме ожидания. Мать финансово накладная — лось! Приближаю… кровник! Рогов нет вполовину. Камеру кидаю на грудь, забыв записать исторический момент (позже 100 раз пожалею…) Отковыриваю дальномер. Дальность не берёт, означает больше тыщи метров. Начинаю подползать на лыжах со склона. Лось стоит как вкопанный, моментами мне кажется, что ошибся. Опять достаю камеру, и… разочарование — камера сдохла, пишет на мониторе: «в мороз я не снимаю». В сухом остатке дальномер. В конце концов дальномер брал 980 метров. Всуе вспоминаю про фотоаппарат, понимаю: не его дистанция, бросил идея о съёмке, сосредоточился на стрельбе. Впереди яма, пройдя её, поневоле выйдешь на открытое пространство, звук скрипящего снега непременно выдаст. Так и случилось. Вырвавшись из ямы, вижу, что лось озаботился: поднял голову и шевелит ушами. Ложусь на снег. Сползаю назад, снимаю ранец, с огромным трудом отстегиваю лыжи, матерюсь на свою тупость: гласили мне мужчины поменять крепления на лыжах на резинки, так нет — оставил ремень с застежкой как на штанах, вот и расплата — на морозе ремень пристыл, кожа как гранит, короче провозился. Когда опять выбераюсь наверх, лось уже сместился выше по склону. На дальномере 467 метров до цели. Стрелять недозволено. Для моего ружья дальность двести метров — норма, триста — необходимо иметь навык, четыреста-пятьсот — рискованный выстрел. Но реально мне не подойти ни на метр, вычислит кровник. Беру ранец, кладу как бруствер. В голову лезет всякая ерунда про снайперов. На уровне мыслей цепляюсь за основное: линия движения пули и ветер. Длительно смотрю на ориентиры, чтоб осознать ветер, по чуйке выходит: ветер порывами и, в главном, в спину. Прикладываюсь к прикладу, целюсь… длительно, забираю в ввысь, но бросаю ружье, ясно понимая: «с моей комбинашки не попасть». В этот же миг приходит скупая и подленькая мыслишка: «в осеннюю пору я дал за лицензию двадцатку, ничего не брал, сегодня на зиму дал двадцатку и опять что ли с носом? Нет уж, кровник! На пределе, но я тебя возьму!!» Целю до рези в очах. Выстрел меня оглушает и повергает в недоумение сразу. Я верно лицезрел, что пуля прошла выше, но лось даже ухом не повел, как жрал чё-то там, так и продолжает жрать. В недоумении скатываюсь в яму. «Что вышло? Ну хорошо не попал, это может быть, но почему он не удрал и даже ухом не повёл? Выстрела не услышал? Да, наверняка, это может быть. Стрелял из ямы, звук в худшем случае, пошёл выше, в наилучшем — просто эхом отпрыгнул от всех сторон ямы и остался звучным лишь для меня, позже ветер порывом мог снести звук», — так это либо не так, но я получаю 2-ой шанс. Семь лет собственной жизни я дал артиллерии и отлично понимаю, как принципиальна пристрелка. Шанс пристреляться по зверьку уникален и для охотника просто уникальность, но я получил этот шанс. Всё учитывать недозволено, но почти все — можно. Жду ветра. Беру ниже. Выстрел. Лось приседает на фронтальные ноги и как-то неудобно падает на бок. Видя всё это, я ошалеваю, думаю, что сделал волшебство, что этот выстрел войдёт в историю как «золотой», что обрету неувядаемую славу равную разве что Вильгельму Теллю. Удовлетворенное ликование и собственные амбиции принуждают меня выскочить из ямы и, чуть нацепив лыжи и закинув за спину ранец, я лечу с горы к реке, за которой лежит мой трофей…

 

Экскурс. 2-ая встреча

 

Я расставлял номера. Пятнадцать охотников, все в легком подпитии, лихие, весёлые, одеты по-городскому (другими словами кто во что), возглавляемые своим фаворитом — Ваcиличем – Злым Карлсоном, оцепили весь лес. Морозяка давил под 20 5. Шансов у лосей нет, обрезали след — они в круге. Снутри меня буря, мне жалко лосиков, кажется, что так недозволено: сдаваться опьяненным — это безжалостно и несправедливо. Сам стою на крайнем номере, за перелеском этот противный колющийся человек — Василич. Странноватая тревога и даже ужас гложет меня изнутри. Гоню свои дурные чувства, заменяя их мыслям о данной охоте, и себе нежданно решаю — стрелять не буду, разве, что пугану… Загон идет своим чередом. В рации слышу привет от загонщиков: «На тебя идут, Саня». Без радости снимаю предохранитель, кладу ствол на разрушение ветвей подмёрзшей сосенки. Первым выходит мой однорогий – кровник! Я аж рот открыл. Лось застыл, мне показалось, мы узнали друг дружку. И, не поверите, он попросил меня взором: «не стреляй». Через секунду на поляну выскочило два телка. Единственный путь к спасению для их лежал через мой номер — с горки к реке. Не удержавшись на слабеньких ещё ногах, они повались на задницы и, как человечьи детки на санках, по буранному следу полетели в распадок к реке. Что я был в состоянии сделать? Я не стрелял. Сам лось ушёл назад в загон. В тот денек все остались живые, а я, слушая шипящие издёвки Василича, разъяснять никому ничего не собирался…

 

Из дневника

 

Ворачивался в избушку, когда солнце, собрав лучи в нимб, узнаваемый как Гало, собиралось мигрировать на другую сторону планетки. Длинноватые тени сосен принялись дурить, возбуждая фантазию впечатлительного человека, вроде меня, всякого рода кажущейся дьявольщиной. Невзирая на вялость, я живо реагировал на игру теней и так увлёкся, что когда узрел свежайший след медведя в русле сухого ручья, просто хмыкнул, дескать: «не впечатляет». Через 5 метров натолкнулся на лежащую поперёк тропинки сосну. Бодро собравшись её преодолеть и уже вцепившись в толстые ветки руками, вдруг узрел свежайшую кучу какашек прямо на стволе, в месте, куда собрался забросить ногу. 1-ая идея: «отлично, не вляпался». 2-ая: «вот это куча так куча, и кто её навалил?» Аккуратненько отломив веточку, принялся тыкать её в кал, изучая состав отхода. Кучка была как желе, и в этом желе отлично просматривались семена каких-либо ягод. С нежданным вдохновением истого натуралиста теребил субстанцию, разглядывая как желе тянулось узкой соплёй за прутиком; задирал его ввысь, отводил в сторону, глядел, как взрывалась эта сопля, как куча обретала прежнюю форму… Налетел легкий ветерок, и я  явственно ощутил резкий запах медведя. Мишка пахнет умопомрачительно, ни с чем не спутать. В голове за толики секунды пронеслись все рассказы егеря о сложностях летней жизни потапычей, михалычей либо, как там ещё именуют, косолапых? Лето было горячим, пожары давили буромейстеров со всех сторон, короче — жрать им было бедно. Вот они и переключились на деревенских скотин, да лосиков, а нежели под жаркую когтистую лапу человечишко подвернётся, ну, означает, так тому и быть — жрать ведь что-то нужно. «Ну, вот и подвернулся человечишко», — невольно всплакнул я по собственной судьбине горько. Но особо длительно рыдать не пришлось: непроизвольно шагнув вспять, наступил на сухую ветку, она хлопнула по ушам звучным треском. И за ёлкой, на этот треск откликнулся перепуганный не меньше моего мишка. Он так гаркнул, что у меня волосы под шапкой стоймя встали, и я перевоплотился в панка. Думаете, я сорвал с плеча ружье и стрельнул? Никак не бывало, я закричал громче медведя. У бедолаги, разумеется от моего рёва, не попросту шерсть стоймя встала, да и подшерсток, и волосы в носу. Это я, естественно представил, поэтому как я совершенно мишку не лицезрел, он за ёлкой чего-то промышлял, и рассматривать его у меня способности не было. На той скорости, с которой я бежал, предметы мира вокруг нас как-то плохо распознавались: они поначалу смазанные были, а позже совершенно соединились в один коричнево-зелёный фон. Тормознул не от вялости, а от того, что задохнулся от встречного ветра. Стою, смотрю по сторонам и понимаю, что нахожусь в месте, которое не попросту не узнаю, но даже и не подозреваю, где это быть может. Сел на пенёк, задумался. Поглядел на часы: «Да ерунда, не больше 5 минут драпал, означает, далековато убежать не успел». Взглянул на солнце, прикинул, где то пространство старта, откуда я прибыл, и, дрожа от волнения всем своим могучим телом, потихоньку пошёл назад. 1-ые метров 100 успокаивался, 2-ые 100 форсировал нескончаемый валежник, который в обыденных критериях, да ещё в гору, стоило бы труда и времени победить. Но далее… далее просто застыл в недоумении. В глубочайшем логу, вповалку, будто бы противотанковые ежи, лежали толстые стволы сосен, в различные стороны торчали ветки, сплетённые с кустиками одичавшей малины и шиповника, превратив этот участок леса в непролазный укрепрайон, атаковать который не отважился бы даже Суворов. «Нет, я буквально тут не был», — решил я и сообразил, что иду не туда. Но… а это что? Посреди тутошнего лесного бесчинства на одной из ветвей болтался чужеродный предмет, присмотрелся: «черт, это кусочек до боли (переживание, связанное с истинным или потенциальным повреждением ткани) знакомой по цвету ткани (Строение тканей живых организмов изучает наука гистология)». Принялся лихорадочно осматривать себя и вдруг нашел отсутствие заднего затратного кармашка на брюках. «Означает, я тут все-же был!» Длительно стоял в нерешительности: «Как быть? И что созодать?» Терзали меня эти два вечно-беспокойных вопросца, но потом всё-таки развернулся и решил обходить лог по нескончаемому валежнику. Через полчаса, обессиленный и выжатый как лимон, практически вывалился на тропу, по которой шел до встречи с мишкой. В лесу сделалось совершенно обидно. Солнце уходило быстро, скатываясь за гору. Я достал дальномер, избрал самую высшую сосну на горе, с которой улепётывал, и замерил дистанцию — 840 метров. Да, мировой рекорд побит — восемьсот метров за 5 минут по пересеченной местности… это туда-обратно, полчаса мучений и страданий, и это с горы. До избушки добрался уже затемно. Ночевал один; слушал, как бьется в печке огнь, шуршат мыши, и не мог осознать: какого черта я побежал!?

 

Опосля закрытия охоты

 

До ручья было неподалеку, может метров 500, но я не торопился проходить через лес — упивался им. Сейчас ощутил весну. Это трудно разъяснить, но в воздухе возник новейший запах. Весна начинается с этого аромата. В морозном трескучем воздухе, борясь и теряясь, рождается одурманивающий запах весны. Это позже замечаешь приметы хотимого времени. Нависшие снеговые шапки на елях получают оплавленные края, невесть откуда возникают наледи на склонах открытых солнцу бугров. Птицы выдают чумовые трели, совершенно ненадобные в королевстве морозов и вьюг. Да, всё ещё поменяется, выпадет ещё новейший снег, февральские метели сожмут веселые песни птиц в прохладные тиски буранов, но это всё равно будет зря: весна уже родилась. И с каждым солнечным днём будет просачиваться в теплые тела лесных обитателей, вселяя надежду и веру в силу теплого ветра, гулкие звуки ручьёв и в желание любви для продолжения лесной жизни.

 

Охота

 

Темная точка туши лося, чудилось, не подавала признаков жизни, я больше и больше убеждал себя в успехе дела, но стоило скатиться к самой реке и вступить в плотные заросли ивняка, как всё поменялось. Лось поднялся, и, тряхнув головой, как делает это боксер опосля нокдауна, медлительно двинулся от меня в гору. Для прицельного выстрела необходимо было выкарабкаться из ивняка на незапятнанное. Я заспешил, задергался и прилип к этому ивняку, как муха к липкой ленте. Видя, что время уходит, стащил ружье с плеча и, целясь в невообразимо неловкой для стрельбы позе, надавил на спуск. Как и следовало ждать — промах. Ругаясь на лося самыми экзотичными словами, типа: да лопни твоя непожаренная печень, да отвались у тебя хвост вкупе с пупком, да зацепись ты своим поломанным рогом за корявую сосну и повисни болтая ногами в воздухе, — я, в конце концов, вылез из ивняка. Осмотр места падения лося несколько обременил задачей: высечка была, но какая-то странноватая. Клочек шерсти как будто выпал комом из 1-го места, но крови (внутренней средой организма человека и животных) нет. Пройдя по следу, увидел необычную штуку: зверек поджимал переднюю правую ногу, — это верно видно на ровненьком месте, где проходил буран. Колебаний не было: лось шел на 3-х ногах. Радости в этом открытии не достаточно. Я отлично знал, как длительно и стремительно может идти таковой подранок, оставалась надежда на то, что зверек доберется до опушки леса и заляжет, позже с таковой лёжки ему уже не встать. Но о схожих перспективах горестной судьбы собственной знали и лоси, я сам лицезрел в один прекрасный момент, как гонит лосиха подраненного телка, не давая ему лечь, толкая носом при хоть какой остановке. Без собак такового подранка не взять, это просто нереально.

С этими идеями дошел до опушки леса. След был точным и ровненьким, лось шёл твердо, без особенных остановок, но… что это? На самой кромке леса нрав следа поменялся: подранок здесь очевидно топтался, другими словами отстаивался, не ложился. Это уже что-то, на таковой стоянке его можно подловить!

 

Экскурс. Выстрел

 

Во хмелю, Андрей Сергеевич, — местный егерь, — был откровенен. Так откровенен, как бывают откровенны лишь российские люди. Гласил он обычным и ясным языком, без эпитетов и прилагательных, но от рассказов его на душе не веселело. Из трёх отпрыской среднего схоронил, когда тому ещё не было и восьми. Сладкий диабет первого типа. Пока довезли до районной поликлиники, пока ожидали доктора, добиравшегося из-за какого-то застолья, парнишка впал в кому и через два денька погиб, быстрее всего, по докторской ошибке. Старший захворал этим же диабетом когда ему было двенадцать, любой денек по три укола, и так на всю жизнь, и неизменная идея о потерянном брате, о повторении судьбы. Но страшнее всего угроза, нависшая над младшим — Юрочкой. В всякую минутку он может повторить судьбу старших братьев, и принципиально не допустить до погибели, как Сашу, и не хотелось бы судьбы Ванечки. 10 лет этих мыслей — тяжкий груз. А здесь ещё это…

Не желал егерь брать отпрыска в лес, хотя Юрику в этом году семнадцать исполнилось, но старались его предки подальше от охоты держать, мал ещё. Но Юрка настоял. Загон был простой. Парнишка эти места, рядом с деревней, знал с ранешнего юношества. Вот и пошли вкупе. Отец – слева, отпрыск — справа, а уж когда подняли кабанов, сошлись вкупе. Кабаны из загона вышли, номера их зевнули, и здесь, нужно же так: сдуру, спьяну либо просто от тупости собственной, — один из номеров вскинул карабин и выстрелил. Пуля свистнула рядом с егерем и развернула Юрку, как детский волчок. Шмотки плоти вперемешку с кусочками одежки разлетелись в различные стороны.

— Батя, как это? — лишь и сумел сказать Юрка и свалился без сознания.

Юрке подфартило: пуля прошла навылет, не задев актуально принципиальных органов. Кровь (внутренняя среда организма, образованная жидкой соединительной тканью. Состоит из плазмы и форменных элементов: клеток лейкоцитов и постклеточных структур: эритроцитов и тромбоцитов) приостановили. Парня донесли до дома, оттуда — в поликлинику. На последующий денек у Андрея Сергеевича погибла старая мать, Юркина бабушка. Её крайние слова уже порядком хмельной егерь открыл нам опосля долгого молчания.

— Для чего ты сынок, с дурными людьми на охоту ходишь?

 

Из дневника

 

Мы шли по-легкому: лишь ружья и незначительно пищи. Совершенно-то слово «шли» не подступает: неслись, бежали вприскочку, — что угодно, лишь не шли. Егерь совершал обыденный обход и милостиво брал меня с собой. Обход — это вкруговую км 30 по лесу. Засветло вышли из избушки и к вечеру пришли, забавно, бодренько высоко поднимая коленки. С нами, для радости и спокойствия, бежали две юные лайки — годовалая сука и 3-х летний кобелёк. Собаки зверька ещё не видали, и Андрей Сергеевич очень возлагал надежды, что сегодняшний сезон для их станет «рабочим».

— Им нужно зверька показать, пойдут никуда не дернутся, – гласил егерь.

— Показать — это в смысле уничтожить и отдать понюхать? – наивно задал вопрос я.

— Э, убийца, у тебя лицензия «на реву», а с собаками это другое, так что не смей мне здесь палить в зверька, подманишь — тогда стреляй, а с собаками — недозволено.

— Ну, как же они зверька увидят?

— Не твои заботы, увидят.

1-ые км семь я шел полностью удачно, не отставая от егеря, и даже в один прекрасный момент удачно сбил задремавшего рябка. Поближе к десятому километру нашей прогулки запросил привал, на привале изловил себя на мысли, что ноги мои, не приученные к долгой ходьбе, подозрительно загудели. Приблизительно на полпути, просто пожалел, что пошёл, и упросил егеря убавить темп. Опосля обеда сил добавилось, но навечно меня не хватило: километра на три-четыре. Взмолившись о собственной судьбе, предложил идти «своим темпом», наслаждаясь природой. Да и «своим темпом» скоро выбился из сил и уже серьезно пожалел, что пошёл. Тогда чтоб отдать для себя отдых, стал лукавить: остановлюсь с умным видом у какого-либо куста и давай спрашивать Андрей Сергеевича, что, дескать, за растение такое, и как его именуют? Поначалу он терпеливо разъяснял, позже стал отнекиваться, дескать: «не понимаю, что пристал?». Но у травки с хитрецким заглавием белладонна он вдруг сам тормознул и увлечённо принялся говорить о лечебных свойствах. Лишь вот неудача, я его не слушал, я глядел на то, как собаки увидев зверька, принялись по нему «работать», в цирке на такое билеты продают.

По лесной дороге чинно шел лось. Его аккомпанировали две собаки. Одна – впереди, иная — сзаду. Лось, высоко задрав голову, аккуратненько и грациозно ставил ноги, собаки или пародировали походку лося, или пробовали ей подражать, но так же, задрав рожи, принципиально вышагивали, хладнокровно переставляя лапы.

Мой провожатый, прервав лекцию о предназначении лечебных травок, нервно икнул и изрёк в стиле старого оракула:

— Конец света, егерь стал ботаником, а охотничьи собаки — цирковыми болонками!

Смотря на эту картину, я покатился со смеху, а процессия меж тем скрылась за поворотом.

До избушки шел в бодреньком настроении, такое шоу удалось поглядеть! А вот Андрей Сергеевич смотрелся глубоко озадаченным и, когда возвратились собаки, он стал задавать им странноватые вопросцы:

— Вы куда его под конвоем вели? В туалет либо на прогулку? Рожи, вы ментовские!

Природу этих вопросцев я вызнал позднее: оказалось собак приобрели в собачьем питомнике при областном МВД (Министерство внутренних дел — орган исполнительной власти, правительственное учреждение, в большинстве стран, как правило, выполняющий административно-распорядительные функции в сфере обеспечения общественной безопасности).

 

Охота

 

Наша смертельная игра с лосем затянулась. Зверек держал дистанцию метров в триста, нигде не выходя на незапятнанное. Я шел по следу, временами находя места, где он отстаивался. Встану я. Стоит и он. Отдыхает. Иду я. Идёт и он. Тяжело, не спеша, ступает, но уверено не даёт к для себя приблизиться. В паре мест на деревьях с остатками шерсти я находил и капли крови (внутренней средой организма человека и животных), но на следе крови (внутренней средой организма человека и животных) не было. Преследуя лося уже наиболее 3-х часов, терялся в гипотезах: «Что все-таки у него за рана таковая? Куда я ему попал?»

Меж тем, в азарте погони, я серьёзно удалялся от избушки и совершенно от людского жилища. Смотря на навигатор, осознавал, что лось тянет в сторону жд полотна, в далекий угол охотничьего хозяйства, и хотя до самой «железяки» оставалось по прямой км восемнадцать — это была тревожная тенденция.

Время неумолимо двигалось вперёд. Точку возврата прошёл час вспять, другими словами, если даже на данный момент развернусь и оставлю погоню, то к избушке приду к полуночи. Но как подранок? Кинуть погоню? А ведь лось рядом. Переход в двести метров — и он мой! Силы его не нескончаемы, он должен утомиться, он ранен, я возьму его… Так, либо приблизительно так, размышляя, я двигался вдоль лосиного следа. В конце концов, наступил момент, когда игрушки закончились. Я сообразил, что сил идти ни вперед, ни вспять больше нет. Меня ждёт ночёвка в зимнем лесу. {Само по себе} это не жутко, да — не весьма уютно, но если температура до 20, то простый костер — решение препядствия: да, подремать не получится, но силы вернуть можно. Это если до 20. Звездное небо и белоснежный диск луны гласили, что двадцаткой здесь и не пахнет. Нащупал спутниковый телефон. Звонок другу. По координатам навигатора он отдал прогноз погоды для этого района: ночь (то есть темное время суток) обещала быть противной — до минус 30 5. Не скажу, что много ночевал в зимнем лесу, но какой-никакой опыт имелся, но 30 5 — это не шуточка… Не сходя со следа, забрался на верхушку холмика и начал готовиться. 1-ое правило — укрытие из снега. Нет смысла говорить, почему из снега. Желаете в мороз строить из песка либо дерева — флаг для вас в руки. Достал длиннющий ножик, и, стремительно сняв верхний слой снега, докопался до земли. Яма маленькая, но полностью по росту, если вдоль. Далее дело трудней пошло: снежные кирпичи, как пишут в научно-популярной литературе, — не выходили, стена рассыпалась, а выложить крышу — это просто фантазёром нужно быть. Опять звонок другу. Через инет отыскали подсказку. На вертикальные, кое-как возведённые, стенки, положил лыжи и ветки ели, полил из термоса соединения — вышло шикарно. Закидал крышу снегом и заполз в снежный пролаз. Фонарь заработал, и от него снутри моего снежного дома сделалось даже тепло. Подложил коврик-седушку, — совершенно просто роскошно. Ранцем закрыл вход. Распаковал пакет с сухпаем. Как отставник Русской армии докладываю: в Русской армии служить можно, есть все: пища, молоко, витамины (группа низкомолекулярных органических соединений относительно простого строения и разнообразной химической природы), сухой спирт, даже подставка для обогрева товаров и инструкция прилагается. Поставил греть в дюралевой кружке чай из термоса. Всё отлично, но появился один — как молвят в парижах — «проблематик»: начали леденеть ноги и маковка. Разулся. Хвалёные «baffin» с термочулками — влажные. Чулки сырые, в сапоге — вода, двойные носки — насквозь. Шлем-маска оттаяла и тоже оказалась хоть выжимай. «Сейчас понятно, почему германцев под Москвой кончили», — обречённо пошевелил мозгами я. Очередной звонок другу, опять инет и опять подсказки. Согласно приобретенным инструкциям развожу костёр в 2-ух метрах от входа в берлогу. Жду пока прогорит, и над углями сушу чулки и шапку. Час ушёл. Позже очередь дошла до носков. Утомился, глаза слипаются. Зато при деле. Всё сухое засовываю в брюки, на ногах лишь чуни (ну, эти… термочулки). В конце концов можно расслабиться. Но через 20 минут понимаю: «нет в жизни счастья». Места, где касаюсь снега, даже через одежку просто тянут из меня тепло. Пример: рука от локтя до плеча прикасалась к стенке снежного дома, в итоге на этом месте — корка льда и холод. Опять вылезаю, рублю ножиком ветки ёлок, выстилаю пол и стенки. Время — два ночи, одной пилюли сухого спирта хватает минут на пятнадцать горения, но тепла она даёт столько, что мне даже горячо, потому, нагрев дом, спирт напрасно не жгу, греюсь от фонаря. В пайке четыре пилюли сухого спирта, но в осеннюю пору мы слопали один из пайков, а спирт так и остался в ранце – подфартило. Потому пилюль восемь, припас приличный. Чудилось бы, всё преодолел, ловко и грациозно, но… НЕТ!!! Я оказался один в замкнутом пространстве, и в своём бездействии был беззащитен. Каких лишь мыслей и кошмаров не натерпелся за эту ночь (то есть темное время суток). Меня выручил спутниковый телефон, я звонил всем попорядку, будил людей, неких отвлекал от работы. Это уберегло, пожалуй даже выручило. На данный момент понимаю — психологически я был не готов, не на физическом уровне – нет, и не фактически, а конкретно психологически, подвела психика (Особая сторона жизнедеятельности животных и человека и их взаимодействия с окружающей средой)! Увлекательный факт: друзей просил выйти в социальные сети, на форумы, и поглядеть, что пишут мои фрэнды. Я задумывался о людях, которых понимаю лишь виртуально, в моём нездоровом от вялости и холода мозгу они давали мне советы, я чувствовал их тепло.

СПАСИБО ВСЕМ ВАМ!!!

Ещё супруге спасибо, когда она сонная и, как мне казалась, тёплая, отвечала: «Да» (не скажу чего же), — мне хотелось жить. Ещё много задумывался о лосе. О подранке, и эти мысли весьма болезненно лупили по нервишкам. Во-1-х: не мог терпеть себя за выстрел, за эту погоню, за боль (физическое или эмоциональное страдание, мучительное или неприятное ощущение) которую причинил зверьку. Во-2-х: клял себя за то, что пожадничал, ведь можно было действовать по-другому.

 

Экскурс. Кто стрелял

 

Я вызнал, кто стрелял, и вызнал, что его, этого Злого Карлсона так и не наказали, он откупился. Тогда, опосля выстрела, он стоял на коленях, просил его не сдавать – шкура! А Юрка так и будет страдать от боли (переживание, связанное с истинным или потенциальным повреждением ткани) к каждой перемене погоды, и его бабушка ещё могла бы жить. Ну почему так?..

 

Из дневника

 

Андрей Сергеевич посетил меня в избушке, и не попросту посетил. С ним приехала моя ЖЕНА. ЧУДО — мы будем встречать Новейший год вкупе! Лишь Я и ОНА в тайге, наверняка, я этого не заслужил…

 

Охота

 

Я и ОН. Мы оба подранки. У меня нет ничего из величавых средств дарованных цивилизацией. Мои фото-видео причиндалы за ненадобностью остались в снежном доме, там же телефон, пустой термос и небольшой ножик. Батарейки в навигаторе ещё дышат, но это иллюзия спасения, скоро и им настанет закономерный конец. Мой кровник рядом, нас делит метров 100. За ночь (то есть темное время суток) он так и не лёг, спал стоя, если спал. Я временами вижу его тень то посреди елей, то посреди берёз. Утром даже стрелял! Естественно, не попал. У меня остался три нарезных и ещё три дробовых (большая картечь) патрона. В конце концов мы добрались до стальной дороги. Он не может взобраться на насыпь — катится вниз. Стою опершись на последнюю (крайнюю) берёзу. Меж нами метров 30. Стреляю. Мимо. Картечью, мимо (как так, сам не понимаю). Перезаряжаюсь. ОН, спотыкаясь, идёт на крайний штурм насыпи. Вижу куда попал ему денек вспять. Прямо в переднюю лопатку и, быстрее всего, переломал там все кости, а он с данной раной и болью (неприятного сенсорного и эмоционального переживание, связанное с истинным или потенциальным повреждением ткани или описываемое в терминах такого повреждения) упрямо уходил от меня. Стреляю пулей. 30-06 — это приговор. Сплав рвёт его шейку. Вижу, как кровь (внутренняя среда организма, образованная жидкой соединительной тканью. Состоит из плазмы и форменных элементов: клеток лейкоцитов и постклеточных структур: эритроцитов и тромбоцитов) вырывается фонтаном из гортани. Гора мускул рушится и, низверженная томным ударом, оседает в канаву, обрамлённую маленьким кустарником. Иду к НЕМУ. ОН ещё живой. Достаю тяжёлый и длиннющий ножик. Сажусь рядом. Он глядит мне в глаза. В очах ни ужаса, ни печали, полное безразличие и презрение ко мне. Я вижу, как подрагивает жилка на его шейке. Нужно добивать… не могу поднять руку. Минутка, иная… Отважился.

 

Эпилог

 

Я рыдал, слёзы теплые в моих очах вероломно кусали холодом щёки. Я задыхался холодом, не видя ничего не считая белоснежной пыли, дыша ею, осознанно теряя часть собственной жизни, упрямо шёл за чужой. Так устроен мир: кто то, кого-либо должен есть. Когда мы режем на кухне колбаску — мы не льем слёз о злосчастной свинке. А я за добытое мясо не попросту слёзы, часть себя растратил, и сообразил кто я и кто ОН — одичавший зверек. И как он прожил свою одичавшую, свободную жизнь, и как я живу свою, людскую… Опытнейший охотник не тот, кто стреляет метко либо звериных добывает много — это не доблесть, не высшая добродетель. Доблесть — уважать тех, кто тебя кормит ценой собственной жизни. И если уж свела судьба на лесной дороге со зверьком, — оставь свои страсти, добывай его без злой боли (переживание, связанное с истинным или потенциальным повреждением ткани) и не ради дешёвой славы.

 

 [B1]

 


Источник www.hunting.ru

Добавить комментарий