Тезка

Миша Илларионович Кутузов — абсолютный тезка и однофамилец величавого предводителя — состоял в каком-то отдаленном родстве с крайним. Быстрее всего, вымыслил это его дед, учитель истории в средней школе, бредивший всю свою жизнь героями 1812 года. Назвав отпрыска Илларионом, тщеславный старик грезил о внуке, а когда тот явился на свет, востребовал отдать ему имя Миша, не подозревая, какими комплексами вознаграждает мальчугана. Лишь домашние называли Мишу по имени, для других он с ясельного возраста был лишь Кутузовым. И чем старше он становился, тем больше цветов разной степени драматичности вкладывалось в произношение его фамилии, прямо до откровенно глумливого:

— Ну, ты! Ку-тузов.

Миша рос худеньким, болезненным, ну и слово рос не очень правильно охарактеризовывает процесс его взросления. Он был небольшим. Все это не только лишь привело к замкнутости мальчугана, да и породило в его душе два устойчивых рефлекса: недобрый прищур, когда при нем вспоминали о дедушке, и легкое подрагивание нижнего века у левого глаза, когда речь входила о истории отечества. Героев войны двенадцатого года и декабристов он знал и не мог терпеть поименно. Задумчивость и рассеянность не мешали Мише обучаться весьма отлично, и, если б не физическая культура, он стал бы круглым отличником. С упомянутой разновидностью культуры Миша был не в ладах и, к примеру, подняться по канату до самого потолка в спортзале ему удалось только один единственный раз в жизни. Там, в вышине, «под куполом» ему следовало коснуться, как это делали остальные, потолка рукою и с победной побелкой на пальцах спуститься к товарищам. Но им вдруг завладела задумчивость, и Миша впился очами в крепкий металлической крюк, на котором висел трос. Заподозрив неладное, учитель порекомендовал ему быстрее спуститься вниз, но Миша, отчаянно глянув на замерших понизу однокашников, опять устремил взор на предмет собственного энтузиазма, позже перехватился за него левой рукою, расслабил ноги и вольной правой снял с крюка трос. Как он разъяснял позже, ему было любопытно, хватит ли у него сил создать это. Сил хватило как раз на то, чтоб снять, но удержать его он оказался не в состоянии. Трос, как будто парализованная кобра, безвольными кольцами шумно сгрудился на полу. Расстояние в 5 с маленьким метров учитель преодолел в считанные секунды по параллельному канату, и это выручило любопытного экспериментатора от вероятных травм конечностей. Правда учителю стоило огромного труда оторвать намертво вцепившегося в крюк левой рукою Мишу. Спустив ошалевшего мальчугана на пол, физкультурник вытер со лба прохладный пот и сумел лишь произнести:

— Ну, ты Кутузов буквально Кулибин!

Благоприобретенная способность к мертвой хватке при ужасе высоты в один прекрасный момент чуток не привела Мишу на больничную кровать и принудила уже в ранешние годы найти свое незавидное пространство на общем праздничке жизни. Случилось это в зимнюю пору. На новогодние каникулы к кому-то в их доме приехала необычной красы девченка с поэтичным именованием Зина. Все ребята сходу же втюрились в это романтическое создание и принялись показывать свою ловкость и отвагу, прыгая с больших ступенек пожарной лестницы в сугроб. Шансы Кутузова в овладении вниманием Зины измерялись величинами из отрицательной области шкалы фуррора. Тогда он пошевелил мозгами и додумался взять свое высотой полета. Забравшись в два раза выше остальных, другими словами практически на уровень третьего этажа, и обратив таковым образом всеобщее внимание на себя, Миша решительно прыгнул под общий «Ах!!!» Вроде бы завершился его полет, никто уже никогда не выяснит, так как левая с равнодушием подвесного замка продолжала держаться за лестницу. Под одичавший и досадный смех Миша весь в слезах, с одномоментно опухшей в плече левой кое-как спустился на землю и прочитал в саркастическом взоре прекрасных глаз Зины короткую и оттого еще наиболее выразительную поэму о судьбе лузеров. В тот миг он сообразил, что его актуальная нить никогда не пересечется со спортом и прекрасными девицами.

Как-то на денек рождения предки подарили отпрыску простой микроскоп «Юннат», и он взялся с энтузиазмом разглядывать срезы разных растений. Заметив, как это скоробливало дедушку, определившему внуку один единственный путь в жизни — путь историка, Миша предназначил новенькому занятию все свободное время, и, в конце концов, увлекся анатомией растений, ну и совершенно ботаникой серьезно. Закончив школу, он просто поступил на био факультет института, и, искрометно защитив через 5 лет дипломную работу, остался волею судьбы и доктора Полуэктова — близкого знакомого Мишиного дедушки, работать на кафедре ботаники. По драматичности судьбы тема его диплома, а потом и кандидатской была связана с историей ботаники и почвоведения в Рф. Судьбе же угодно было приостановить его продвижение по служебной лестнице на звании доцент кафедры. Докторскую ему так и не удалось продвинуть далее стадии предзащиты.

Но Кутузов не роптал — работал, учил студентов, ездил с ними на картошку и летнюю практику на биостанции у Пустыни, переделывал-перекраивал диссертацию, а свободное время посвящал возлюбленному с неких пор занятию — рыбной ловле.

К нам его привез как-то в летнюю пору Владимир Петрович и представил, как увлекательного человека и умного собеседника. Увлекательный человек и умный собеседник был невелик ростом, лыс и глядел на нас каким-то давным-давно, еще в детстве, потухшим взором. Его необъятную блестящую плешину возместила внушительная, как у старовера, борода с проседью. Хотя он был приметно старше нас, представился как Миша.

Вечерком, когда гости собрались за столом, Миша весьма скоро опьянел, пустился в откровения, поведал свою историю, путая вещи, которыми гордится и которые терпеть не может. Барсик сходу же брал его под свое покровительство и, будучи уже значительно опьяненным, принялся обещать, что даст ему завтра ведро салатной краски, если она Мише нужна. Миша, как мог, отрешался, так как ему не нужна была салатная краска, ну и какая-нибудь иная тоже. Но Барсик настаивал, и Миша в конце концов согласился взять у него завтра краску.

С утра Барсик мучился от мигрени и от стыда — ему негде было достать ведро краски. Он избегал Мишиного взора, но тот тактично не вспоминал ничего про вчерашний уговор, и Барсик, опохмелившись, решил хоть как-то ему услужить.

— А может, пойдем карасей половим, — заискивающе предложил он опосля завтрака Мише.

— Я фактически… Вроде бы не владею ситуацией… — неопределенно промямлил Кутузов. — Хотя предложение мне кажется соблазнительным, и если оно не вызовет дискуссии, то, пожалуй…

— Вот и заметано, а я перловку запарю, едритвую наотмашь! — отрадно закрепил контракт Барсик.

Возвратились они с рыбалки уже в мгле и выпустили в медный котел для варки пива с десяток фунтовых карасей. Рыбы достаточно флегмантично отнеслись к произошедшему с ними, и не спеша поплыли кругами в прохладной родниковой воде. В отличие от их, рыболовы были в самом удовлетворенном возбуждении. У Кутузова возник румянец на щеках, и в очах вспыхнуло нечто, искрившееся в их крайний раз в то дальнее тогда, когда Миша лез выше всех по пожарной лестнице. Так и не научившийся до сего времени биться со своими комплексами, он не знал, куда деть энергию, чрезвычайно звучно хохотал и всегда потирал ладонью о ладонь. Когда же он увидел, что 1-ые его фразы воспринимаются окружающими с энтузиазмом, то принялся говорить и пересказывать свои воспоминания, и его уже было не приостановить.

— Никогда бы не пошевелил мозгами, что необходимо керосином капать. В прикормку, — разведя руки и подняв брови, несколько сбивчиво гласил он. — Я, признаться, пошевелил мозгами, это шуточка какая-то. Задумывался, он нужно мной как-то шутит. А он так уверенно и серьезно кладет хлеб этот зловонный на воду у сусака зонтичного. Прямо у берега. Там естественно не мелко, но прямо у берега?! Гляжу, а стволы сусака так — вжик — заходили. Бог ты мой, думаю, это ж рыба! А и не больна! Это я так думаю. Он перловку достает, а она вся пригорелая. Кто ж, думаю, пригорелую-то есть станет. А он гласит, весь смысл, чтобы пригорелая. И сходу! сходу поклевка! Жду, что он произнесет, а он другую удочку наживляет. Я ему — на поплавок, а он мне — тяни. Я дернул — ни рыбы, ни перловки. А он гласит, что карась ее не глотает, а жует — наколется губой на крючок и выплюнет. Дескать, как начал двигаться поплавок боком, так подсекай, а дергать, как я дернул, лишь крючок изо рта у него выдернешь.

— Ничего, — со познанием дела отдал оценку Барсик, — Ларионыч способный оказался, стремительно усвоил.

— Ну, это вопросец дискутабельный, — заскромничал польщенный Кутузов.

С того времени он еще пару раз за лето приезжал к нам с Владимиром Петровичем, неуверенно напрашиваясь, по словам крайнего, как просятся детки на что-то вожделенное, но редко позволяемое взрослыми. В осеннюю пору Кутузов практически не возникал, а в зимнюю пору Владимир Петрович вынул его раз на подледный лов, и ради собственной новейшей страсти Миша не пропускал уже ни 1-го выходного либо торжественного денька.

Зима выдалась малоснежная и прохладная. 1-ый снег лег сероватой крупой на вымерзшую уже землю посреди декабря под монотонно безысходное карканье ворон. Кадницкие сокрушались, что померзнут сады, вспоминали, что ранее зимы были снежные и ровненькие, а сейчас то все потает, то позамерзает вдруг, как кипяточком обдаст. Больше всех горюнились по этому поводу друг перед другом дед Саня и Тютюня, которых по опьяненному делу полностью не заинтересовывали ни сады, ни погоды, но душа добивалась моральных компенсаций за старческие недомогания.

На Варвару встала Кудьма, а опосля Никольских морозов первыми выползли по перволедью неугомонные дед Саня и Тютюня. Сейчас у их обстоятельств для унынья не было. Ерши, обмакни и щурята брали отлично, и через прозрачный лед можно было созидать, как осторожно тыкаются они носами в мелкие крючки с рубиновым мотылем.

В Крещенье мороз лютовал. Стекла окон в одну ночь (то есть темное время суток) заросли невообразимыми ледяными цветами, и белоснежные дымы из труб уткнулись столбами в ясное зимнее небо с низким ослепительным солнцем. Бес, считающий прогулку вторым наслаждением опосля охоты, поджав куцый хвостик и прилепив к голове уши, поспешно выбегал за калитку и, сделав без промедления свои дела, мчался опрометью в сени, а оттуда к печи, к самому подтопку, где и замирал плюшевой игрушкой с блаженной ухмылкой курильщика опиума.

Гости-рыболовы явились на выходные большенный гулкой компанией, приведя затихший на морозе дом в предпраздничную какую-то круговерть. Кто ставил самовар, запихивая трубу в круглую отдушину в печи, кто резал ножиком маслянистые жестянки с консервами на кухонном столе, кто доставал из резного буфета мелкие граненые стопки всяких размеров и форм. Кутузов стоял у печи, прислонив практически к самым кирпичам свои красноватые озябшие руки, и счастливо улыбался в шикарную бороду. Он еще не обвыкся, не ощущал себя своим тут и смущался что-то трогать без спросу либо созодать по собственному почину. А приехал он с обновкой — ярко-оранжевым тентом, который натягивается на алюминиевый основа, что обязано накрепко выручать от ветра на льду реки, и не пропускающим холод полиуретановым ковриком под ноги. Гости, привыкшие снаряжаться чуток ли не по Сабанееву, медлительно крутили в руках и недоверчиво разглядывали свидетельства вторжения цивилизации в их кондовый мир пешни и самодельных мормышек, и старались найти либо придумать какой-либо недочет в данной для нас вызывающей экипировке.

— На данный момент закусим, и на Кудьму пойдем, — деловито поцедил Барсик, сосредоточенный на снятии с бутылки крышечки без резьбы и козырька. — А завтра на Волгу, а то и на Кудьме подергаем.

— А вы не направляли внимания, — подал глас с дивана Владимир Петрович (он не участвовал во всеобщей суматохе, а, сидя на диванчике, разглядывал атлас птиц и аккуратненько перелистывал странички, чтоб не обеспокоить Беса, доверчиво угомонившегося опосля бурных приветствий у него на коленях), — что наименования почти всех птиц являются производными от остальных слов, а наименования животных постоянно оригинальны.

— Что вы имеете в виду? — ожил Кутузов.

— Ну, вот козодой, к примеру, — направил к нему лицо Владимир Петрович. — От существительного «коза» и глагола «доить». Ласточка, видимо, от слова «ластиться». Сизарь — оттого, что сизый, а глухарь — глухой в момент точения. Да что там забираться в глухомань: воробей — от слов «вора лупи!»

— Но, разрешите, вы окрестили сизаря, но не окрестили клинтуха, либо вяхиря, к примеру.

— Весьма быть может, что смысл этих слов просто утрачен. Ведь называли же славяне скотин говядами, откуда и пошла говядина, а сейчас это слово — говяда — не употребляется.

— Так можно разъяснить совершенно все наименования. А вот, от какого слова произошли орел либо коршун? — продолжал настаивать Кутузов.

— Ну, не без исключений, — слегка спасовал Владимир Петрович. — Но, посреди животных вы уж наверное не отыщите ни 1-го производного наименования: мышь, крыса, барсук, медведь…

Все задумались, стараясь найти-таки какого-либо зверя, но ничего не выходило, и воцарилось молчание. Вообщем, оно было недолгим.

— Ну, развели обсуждение, едритвую наотмашь, — пропел Барсик, полагая, видимо, что обсуждение — это, когда все молчат, и началось говорливое застолье, за которым рыбаки пробовали уговорить меня отправиться с ними, а я отрешался, ссылаясь на творческий азарт и лишь что начатый натюрморт.

Перекусив, они засобирались, зашумели опять, и уже в дверях Кутузов вдруг отрадно взвизгнул:

— Есть! Есть!

— ?

— Есть таковой зверек — землеройка! И еще бурозубка, и еще полевка, и еще… утконос! — ликовал Кутузов.

Опешивший было Барсик махнул рукою и грубо рявкнул:

— Пошли, Утконос! Едритвую в телеграф!

Мужчины засмеялись, а Кутузов смутился.

Когда дверь за ними закрылась, и голоса стихли, брат, провожая их взором в окно, вдруг произнес:

— Не приживется.

— Что не приживется? — не сообразил я.

— Кутузов у нас не приживется.

— Почему?

— А вот посмотришь, — с уверенностью произнес брат. — Хочешь пари?

— На один бакс? — съязвил я.

— Нет, я серьезно, — не сдавался брат. — Вот посмотришь.

— Поглядим…

— Поглядим, поглядим…

Не могу сказать, что в тот момент я уже брал сторону Кутузова. Как нередко бывает с людьми, не умеющими преодолеть свои комплексы, он вызывал быстрее чувство жалости, чем энтузиазм к собственной личности. Ну и как выяснить, осознать, что сближает людей, делает одних друзьями, а остальных, если и не неприятелями, то уж и не вожделенными гостями у вас на дому; с одними возникает желание гласить сходу и обо всем, а с иными общаешься только в силу необходимости. Итак вот Кутузов не был тогда для меня ни тем, ни иным, и причина, по которой я спорил с братом, заключалась только в том, что не было еще варианта, чтоб мы с ним хоть в чем-нибудь соглашались.

Практически через три часа опосля того, как брат отправился к Березневу договариваться о охоте на кабанов, а я уселся за старенькый мольберт, дверь тихо скрипнула, скрипнули ступени, половицы, и передо мной неслышно появился Кутузов. Его глаза, лицо, вся фигура выражали собой крайнюю степень неловкости. Под правым глазом наливался большенный свежайший синяк. Богатая борода его была усечена, как будто пук травки серпом. Ногтем огромного пальца правой руки он соскабливал чешую с зажатого в кулаке сопливого ерша. Некое время мы с Бесом недоуменно смотрели на Кутузова, а Кутузов — на нас. Он это делал все с этим же выражением неловкости, а мое желание тупо улыбнуться боролось, как могло, с желанием подавить эту ухмылку. В конце концов Кутузов опустил глаза в пол и задал вопрос тусклым голосом, пряча непослушливые руки с ершом за спину:

— У вас водки нет?

Мы сели на кухне, не зажигая света в сумеречной уже комнате.

— Я всю жизнь противным утенком был, — как-то отстраненно, будто бы про другого, заговорил Кутузов, когда закусил стаканчик пшеничной пряным запахом темного хлеба и копченого сала. — Все веровал: вот придет срок — стану лебедем! И в школе все ожидал: когда же оно случится, когда? И в студенчестве. Девицы мне нравились постоянно те, что внимания на меня не направляли. Как, думаю, не замечают они во мне грядущего лебедя-то? Неуж-то, все еще не видно? Вот погодите, увидите, а уж я так высоко летаю — для вас не допрыгнуть! А никто не замечал. Даже предки. Я отца больше обожал… Либо мама?

Он незначительно помолчал.

— А сам я все ожидал, когда лебедем стану. Красивым. Не снаружи, естественно, а так, совершенно… Жизнь, вроде, сама по для себя шла: свадьба дурацкая на ханже и мещанке, аспирантура, развод дурной, диссертация дурацкая. Позже трудности с дочерью, работа на кафедре, новенькая диссертация… А крылья-то все не вырастают. На докторской я ломаться начал — совсем неразрешимые трудности начались. Написать-то, я ее написал, но замечаний было столько, что пришлось переписывать и дорабатывать. Опять написал, а здесь требования ВАКа поменялись. Требования эти раз в миллион лет изменяются, и было надо им на мне поменяться! Опять необходимо переделывать. В возрасте уж, а все в доцентах хожу. И вдруг однажды услышал такое… У нас на биофаке лестница есть в крыле. Я вышел на нее через кафедру зоологии, чтоб в читалку спуститься — там комфортно, а у физиологов, на этаж выше, студенты говорят меж собой. Один гласит:

— Завтра зачет?

— Ага.

— У Дятла?

— Ага.

— Ну, давай. Ни пуха.

И все. Больше ничего не молвят, ушли с лестницы на этаж. Ага, думаю, кто же это Дятел-то? И вдруг соображаю, что это обо мне речь шла — я зачет завтра у физиологов принимаю. Может, и остальные кто принимают, но мне так ясно сделалось, что они обо мне гласили, и кличка моя, псевдоним, так сказать, посреди их — Дятел. Я весь пятнами покрылся. Ну, может, не пятнами, но мне чудилось, что пятнами. Обернулся — рядом никого. А я уж задумывался, что вокруг много народа, и все стоят, глядят на меня и улыбаются ехидно, поэтому что знают, что речь обо мне идет. Поначалу я вроде успокоился, что нет никого, и никто моего позора не лицезрел, а позже вдруг таковая тоска меня взяла: всю жизнь жду, что вот-вот лебедем стану, а я уже стал. Лишь дятлом. Так противно сделалось, так противно…

Кутузов в чувственном всплеске выискал очами по комнате, с чем бы сопоставить тогдашнее свое состояние, но ничего не отыскал и, увидев водку, обмяк, будто бы сломался. Я налил ему к тому же сейчас для себя, подвинул на его край квашеную вилком капусту.

— Я, естественно, не задумывался кончать тогда самоубийством. Но начал двигаться к биохимикам, где у их сейф с ядовитыми веществами стоит, поболтал о том, о сем, поглядел, что ключи в сейфе торчат, постоял еще, ну и ушел. Позже уже пошевелил мозгами, для чего же я к тому сейфу прогуливался? Вечерком отправился к Владимиру Петровичу проститься что ли, на всякий вариант, книжки отнести, что брал почитать, да все дать никак не мог собраться.

Миша гласил это все просто, без обыкновенной в схожих вариантах опьяненной, слащавой жалости к для себя, к мелодраматическому кошмару собственного отчаяния, и поэтому я веровал в то, что все конкретно так и было.

— Выпили мы с ним, поделился я тоской, а он меня на 1-ый же выходной к для вас притащил. Зачтется ему позже за это. Побыл я у вас, и сделалось меня тянуть сюда неотвратно, как…- он постарался подобрать слово. — Как в сказку, что ли, как в счастливые деньки юношества. И езжу любой выходной с радостью, и надоесть боюсь.

Совершенно я слез созидать не могу. Ни дамских, ни мужских. Дамские почему-либо вызывают во мне бешенство, а за мужские мне постоянно постыдно. Но здесь вдруг случилось нежданное — у Миши из глаз потекли слезы. Он не рыдал, он даже, по-моему, не увидел, что у него текут слезы. Он был вроде бы сам по для себя, а слезы сами по для себя. И слезы эти не вызывали у меня ни жалости, ни стеснения. А быть может, я сам начал пьянеть.

— Ты знаешь, — продолжал меж тем Миша, как-то неприметно для самого себя, переходя на ты. — Я здесь, у вас сообразил, что не многим быть лебедями. Для чего-то и вороны, и воробьи, и дятлы необходимы природе. Разве необходимо себя винить в том, что ты ворона, жаба либо жук навозный? и кончать из-за этого счеты с жизнью? Обожать нужно жизнь и иным вреда не созодать. Помнишь у Рубцова про воробьишку:» А смотри, не становится вредным от того, что так плохо ему». Вот в этом галлактический смысл всеобщей жизни и есть.

— В чем?

— В накоплении положительного чувственного поля биосферы Земли,- произнес, как что-то явное все так же тихо Миша. — Согласись, стоит жить ради таковой величавой цели даже, если ты не генералиссимус и князь Голенищев-Кутузов, а закомплексованный, лысенький, бородатенький его тезка.

Он незначительно помолчал и добавил:

— Сейчас, правда, не очень бородатенький.

— Что все-таки с тобой случилось-то? — я счел в конце концов вероятным удовлетворить свое любопытство.

— Да ерунда, — отмахнулся он. — Хотя сейчас дискуссий будет на год.

Он поведал, как они пришли на Кудьму, насверлили лунок, приняли еще по 100, и он, согретый алкоголем и отгороженный от ветра и компаньонов новеньким оранжевым тентом, улегся на полиуретановый коврик рядом с лункой и заснул. Разбудил его Барсик, встревоженный тем, что Ларионыч издавна уже не подает признаков жизни из-за собственного тента. Но пробудившийся Миша подняться не сумел — борода попала во время сна в лунку и вмерзла в лед. Барсик попробовал было разбить лед пешней. При первом же ударе о лед непослушливое железо скакнуло от лунки в сторону кутузовского лица и там было остановлено тем местом под левым глазом, где сейчас наливался синяк. Опосля Мишиных протестов Барсик собрал «обсуждение, ети его наотмашь», и принято решение было лед в лунке просто растопить. Два термоса, которые рыбаки взяли с собой, оказались уже пустыми к этому времени, и дискуссия появилась было опять. Но сейчас она длилась недолго. Опосля предложения растопить лед при помощи полностью естественного для человека конечного водянистого продукта азотистого обмена Миша взмолился. Он попросил просто обрезать ему бороду. Барсик снова попробовал уверить его в привлекательности предложенного им метода растопки льда, но Миша был непреклонен, тогда и бороду ему обрезали. Кроме остатков волос в лунку вмерзла и леска удочки. Лед разбили и вынули на леске сонного уже ерша, с которым Миша и пришел к нам.

Во всегда этого рассказа я слушал Мишу с достаточно глуповатой ухмылкой, он же был спокоен и нисколечко не смущался происшедшего с ним конфуза.

— Да черт с ней, с бородой, — чуток наиболее чувственно, чем весь крайний час, воскрикнул он. — Отрастет. Вот с фингалом на кафедре появляться неловко. Да придумаю чего-нибудть.

Пришедшие позднее рыбаки в лицах пересказывали историю, случившуюся с Мишей, и любой выделял свое в ней роль, разрубившее в конечном счете гордиев узел трудности. В особенности кипятился чувственный Барсик, продолжавший настаивать на эффективности предложенного им уроэкскретивного способа растопки льда так, будто бы возможность проверки его на практике не была еще стопроцентно упущена. Владимир Петрович вдруг вспомянул вариант с подвыпившим рыбаком, который заснул на ящике в пору бурного таяния мартовских снегов и, упав в воду, на вершок поднимавшуюся нужно льдом, не растерялся, а отчаянно поплыл вперед и успел проскользить по полою не наименее 6 метров до этого, чем сообразил, где он и что с ним случилось. А Барсик тогда вспомянул о рыбаке, воспользовавшемся по собственной забывчивости заместо туалетной бумаги кусочком газеты с воткнутыми в нее по центру рыболовными крючками. А позже случаи посыпались один за иным, и было их не приостановить.

На иной денек Миша уехал, как мне показалось, навечно. Но я ошибся. Через недельку он опять был с нами.

Правду сказать, меня не в особенности увлекает зимняя рыбалка. Я хожу с братом по перволедью, а то и на неправильный мартовский лед, в мороз же и ветер меня на реку не вытащишь. От матери, видимо, я «зяблик». Бог понимает почему, зябнет правая нога, вроде бы тепло ни оделся. Я придумываю много обстоятельств, чтоб разъяснить друзьям и для себя самому мое нежелание присоединиться к их компании на льду, и все эти предпосылки не соединены с моим физическим недочетом. Время от времени я думаю, как удивительно все-же устроен человек: скажи, что мерзнешь, и никто не будет больше к для тебя приставать; так нет же, говорю все, что угодно, лишь не это, и всякий раз меня уговаривают пойти на речку, а дед Саня старается при всем этом так, будто бы прогуливается туда не рыбачить, а на меня глядеть.

Когда 1-ый мороз схватит воду, сравняет волнистую гладь тусклым стеклом, я не в состоянии удержаться, чтоб не поглядеть, как красноперые окуньки в прозрачной толще черной воды смотрят за обманным дрожанием каверзной мормышки. И так жалко, что этот лов недолог — полетят ветры, понесут снега, и вот уже укрыта от моих любознательных глаз потаенная жизнь дремлющей реки. Начинается время подвижников. Пока руки одних равномерно вкручивают ледобур в толщу закаменевшей воды, их глаза с непроизвольной драматичностью посматривают на остальных, орудующих пешней. Рыба от тех и остальных скрывается в глубочайших ямах и клюет то у дна, тогда и озяблые красноватые руки сучат туда-сюда нескончаемую леску, то в полводы, тогда и приходится сверлить либо прошибать не одну лунку, до этого чем удается случаем натолкнуться на слой. А сколько неутешного горя доставляет вправду большой лещ, сильную губу которого вытаскивает крохотный крючок через игольное ушко лунки, проделанное в метровой плите льда. Нет, рыбалка в глухую пору не для меня. Я жду февраля, когда у нас начинает брать темный налим. Деньком, правда, нет смысла его ловить, если лишь в пургу — метель, но идеальнее всего созодать это ночкой. Когда придут оттепели, когда томные сырые тучи рано заволокут небо, померкнут сероватые снега, и беспросветная темнота зажжет жаркие огоньки в окнах темных кадницких домов. Тогда налим идет по самому дну широких плесов и отыскивает, чем бы полакомиться, и тогда я ползаю за ним во тьме по обманному рыхловатому насту, сверлю во тьме лунки и во тьме же блесню, подсаживая на крючок куски порубленных ершей. Берет налим, как досадно бы это не звучало, редко и лишь до полуночи. Брат не любит такового лова. Он любит уху из налимов.

Позже, опосля февраля установится ясный март, разомлеют снега, и наступит время скупой рыбы. Скупая рыба будет клевать до самого половодья даже на пустой крючок, и ты никак не узнаешь, кто клюнул, пока не выберешь леску, — огромные и мелкие, плотоядные и не весьма — все хватают мормышку, чуть она опускается под лед. Это время скупой рыбы и ленивых рыбаков, и поэтому, наверняка, я люблю вешний лед. И я не одинок. На мартовский лед идут почти все, и не попросту идут. Поначалу движутся в битком набитом автобусе, позже тянутся вереницой по скользкой под слоем густой жирной жижи дороге, падают, пачкаясь несусветно и разбивая термосы, поднимаются и снова бредут грязные по грязищи, как будто отступающая из Рф армия французского правителя. Естественно, непосвященному все это может показаться чудачеством и даже глуповатой забавой взрослых людей. Но те, кто соображают, знают, какая заслуга ожидает одержимых — два-три, а то и десяток снулых, сопливых ершиков, состоящих в большей степени из обширного рта и колющихся плавников!

Вот на такую интереснейшую рыбалку приехали к нам на восьмое марта самые стойкие, самые женонезависимые жрецы неуемной страсти — Миша и Барсик. Сейчас и меня не пришлось уговаривать.

Где бирюзовый, где зеленый по трещинкам лед на Кудьме масляно сиял, ломая в собственных недрах солнечные лучи. Далекий сберегал Волги, тепло укрытый лохматыми соснами, праздновал весну света, готовую в хоть какой миг уступить пространство весне воды. Снег был сыр и зернист, и воздух пах сырым снегом. Через широкую уже вдоль берега полынью мы пробрались по полузатопленной, вмерзшей кормой в лед лодке, прошли мимо редчайших и недвижных рыбаков к ивовым кустикам. Лед под ногой прогнулся, и брат поднял предупредительно руку.

— Ну, что,- задал вопрос он звучно, — поползем на свои места либо станем здесь?

— Да если аккуратненько, так ничего, — оптимистично заявил Барсик.

Естественно, ловить лучше у кустов, где даже при таком ярчайшем солнце можно взять окуньков, да и перспектива нежданного купания в ледяной воде не прельщала. Мы помолчали, раздумывая, ну и потихоньку двинулись, рассредоточившись, к кустикам.

Лунки, изготовленные некоторое количество дней вспять, уже не замерзали и были полны черной воды, готовой выступить поверх ослепительно искрящегося снега. Пахло вербой и рекой. Мы расселись метрах в 5 друг от друга, поблизости густого красноватого тала, запустили снасти, и удачливый Кутузов практически сходу принялся подсекать и стремительно растягивать леску.

Как во всякой азартной игре, в зимней рыбалке есть свои неписаные правила, при несоблюдении которых, выражаясь языком законов и протоколов, могут иметь пространство ненужные последствия. Так, к примеру, недозволено суетиться у лунки и размахивать руками. Так как все это замечается и интерпретируется совершенно точно: у вас клюет, и вы без передыху таскаете рыбку за рыбкой. А ненужным последствием в этом случае быть может то, что невезучий рыболов либо несколько таких просто подходят к облюбованному вами месту, насверлят собственных лунок, и клевать сходу же не станет. Справедливости ради, следует сказать, что кадницкие так не поступают обычно, и то, что Миша этого правила не знал и не воспользовался им, к ненужным последствиям до сего времени не приводило.

Но сейчас все было по другому. Некий незнакомый рыбак, заметив бурную Мишину жестикуляцию, вдруг поднялся со собственного отсыревшего места, схватил ящик и вроде бы нехотя направился прямиком к Кутузову. Противное прогибание льда под ногами приостановило было его, но быстро. Все рыбаки, что посиживали на данный момент на льду, наблюдали молчком за его продвижениями, отлично понимая алчный смысл этих эволюций. Когда рыбак практически поравнялся с Мишей, тот поднял глаза, и выражение наслаждения на его лице одномоментно сменилось испугом: лед может не выдержать сошедшихся так близко. Когда же до Миши дошло, что этот рыбак рискует собой и им из-за простой зависти, в очах Кутузова вспыхнул огнь гнева, и Миша стал кое-чем похож в этот момент на собственного известного тезку под Аустерлицем. За всегда описываемых движений не было произнесено ни слова ни с одной из сторон, все понималось и оценивалось молчком. Но крайнего взора рыбак не выдержал и проговорил вслух с застенчивой, заискивающей ухмылкой:

— Я ничего, я не помешаю, я — подальше, к краюшку…

Миша не отвечал, да и глаз не отводил. Рыбак, собиравшийся, видимо, присесть рядом с Мишей, отвернулся от него и направился понемногу к кустикам, туда, где проступала уже через неправильный лед черная влага реки. Когда он провалился, следившие за ним разом ахнули, но, увидев, что он стоит только по пояс в воде, на маленьком месте, нестройно засмеялись. Рыбак с испугу ринулся было к наиблежайшему, обратному от Кадниц берегу, но, сообразив, что с него ему уже не перебраться в деревню, возвратился в воду и, ломая узкий лед, как ледокол, быстро, как это позволяла созодать намокшая одежка, двинулся к древесным мосткам. Все наблюдали за его действиями и удивлялись преобразованиям, произошедшим с сиим человеком за несколько секунд: он уже не смотрелся робким, он материл себя, лед, реку и всех, кто следил за ним, чем вызывал язвительные усмешки деревенских рыбаков. Один из их, Кузьмич, к которому приехал в гости этот провалившийся, взобрался уже на мостки и протянул руку в его сторону, когда вдруг звучный вопль Кутузова приостановил кутерьму:

— Мужчина, погоди! Не вылезай!

Рыбак резко обернулся на вопль и удивленно задал вопрос:

— Почему?

Молчком и с недоумением, как зрители в театре, обернулись на Кутузова и все сидевшие на льду рыбаки.

— Взгляни, — все так же звучно, но уже с некий ленцой в голосе произнес Миша, — там рыба-то есть ли?

Вся река зашлась в истерическом смехе.

— Моя школа! — взвизгивал Барсик. — Моя школа, етитвую наотмашь!

Что орал провалившийся, уже никто не слышал. Смех перекатывался из края в край, и в нем реализовывалось совсем не желание повеселиться над чужой неудачой, а все то отношение неприязни народа к наглецу, которое по сю пору у нас выражается только безобидными для наглецов молчанием и осуждающим взором.

Брат улыбнулся и, глянув на меня, процедил:

— Ты выиграл, похоже.

— Да мы не спорили, — дал ответ я, сообразив, о чем это он.

— Ну, это мы пари не заключали, а спорить-то спорили.

Солнце светило так, как будто решило, что зрячих на земле развелось необоснованно много. Белесые, прозрачные практически дымы из труб ветер раскачивал над Кадницами, и лишь у нашего соседа Анатолия Федотовича дым отчего-то был черным. А что он там такое жег в печке, так кто ж его понимает.


Источник www.hunting.ru

Добавить комментарий